Выход в свет рецензируемой книги свидетельствует о том, что тема Русского мира постепенно обретает все более заметное место в современном интеллектуальном пространстве России. В работе проанализировано текущее состояние Русского мира, определены его основные проблемы, выделены принципиальные направления развития и ресурсы роста. Авторские оценки ситуации в основном бесспорны, однако предложенные решения вызывают некоторые вопросы, стимулирующие очень важную и необходимую сегодня дискуссию.

Итак, авторы определяют Русский мир, с одной стороны как субъект истории, а с другой – как исторический процесс, или вернее проект, разворачивающийся во времени. В первом случае – это “сетевая структура больших и малых сообществ, говорящих и думающих на русском языке” (33). Во втором - проект, позволяющий соединить сначала в киберпространстве, а затем на правовом, экономическом и культурном уровне геополитический потенциал российской метрополии и русской диаспоры (14). Иными словами, Русский мир существует, но как бы виртуально-гипотетически. Он аморфен, пассивен и не актуализирован. Его необходимо объединить и сделать активным субъектом глобализации, вдохнув в него душу, наполнив ценностным содержанием и энергетикой глобальной миссии. В этом авторы видят залог выживания России как цивилизационного феномена. Считая, что эта проблема стоит как никогда остро, они цитируют А.С.Панарина, сказавшего, что вопрос цивилизационной идентичности России превращается сегодня в вопрос о нашем праве на существование вообще, в вопрос о национальном бытии как таковом (5). Поскольку государственный проект “Россия”, по мнению авторов, сегодня не в состоянии дать адекватный ответ на цивилизационный вызов глобализации, то способом самозащиты национального бытия является сетевой проект “Русский мир”.

Стремясь заложить новые концептуальные и практические основы политики России в этой сфере, авторы делают ставку на сетевой подход. Тем самым, они вводят проблему Русского мира в контекст дискуссии о соотношении транснациональных сетей и государств в условиях современного мирового порядка. Заявив во введении, что сети являются основой современной цивилизации, авторы сразу попадают в поле терминологической недосказанности. Во-первых, основой какой из современных цивилизаций являются сети – православно-русской, арабской, западной, китайской или какой-либо еще? Сети имеют разное значение для всех перечисленных цивилизаций. В рамках каждой из них сети развиты не одинаково и состоят в разных взаимоотношениях с государственными структурами. Во-вторых, если под сетями авторы понимают структуры, обеспечивающие только трансграничные горизонтальные связи, то они искусственно сужают понятие. Очевидно, что мощнейшими сетями являются, например, государственные бюрократии. Они существуют весьма давно, обладают собственной инерцией и интересами, вполне комфортно чувствуют себя в рамках государственных границ, далеко не везде стремятся их преодолеть, и, более того, во многих случаях тормозят процесс размывания государств. Наконец, насколько оправданно считать, что транснациональные сети постепенно заменяют государства и, тем самым, создают глобальный конфликтный потенциал. Да, в некоторых сферах функции государств переходят в руки надгосударственных акторов, но по настоящему равноправными субъектами мировых процессов сети становятся только тогда, когда (а) действуют против слабых и неэффективных государств, либо (б) пользуются поддержкой крупных держав, либо (в) заполняют исторически новые функциональные ниши, в основном связанные со сферой высоких технологий и коммуникаций. Иными словами современные взаимоотношения государств и сетей не являются исключительно конкурентными. Напротив, часто они являются кооперационными и вполне взаимовыгодными. Государства придают сетям легитимность, а сети повышают государственную эффективность.

Но все же, задавая вопрос, что более перспективно и жизнеспособно – Россия, как государственное образование или Русский мир, как сетевой феномен - авторы отвечают вполне определенно – Русский мир, как сетевой феномен, поскольку сети в современном мире функционируют эффективнее государств. Но ведь очевидно, что без российского государства русская сеть функционировать не сможет. Влиятельных диаспоральных сетей без государств, либо без государственно-ориентированных идеологий, в мире вообще не существует. Авторы сами признают, что в большей части мировых диаспор (еврейской, китайской, армянской, итальянской) “диаспоральные инфраструктуры встроены в коммуникационные сети государств, как национальных корпораций” (20). Иными словами сети выступают в подчиненном положении по отношению к государственному ядру. В армянском случае таким ядром выступает, например, национальная мечта о Великой Армении, представляющая собой квинтэссенцию идеологии национальной группы, как единого целого. Диаспоральная сеть всегда существует либо во имя государства, либо является его инструментом. В российском случае пока не так: сети нет, государство в нынешнем состоянии не с состоянии ее создать. Поскольку в России без государства вообще мало что делается, то напрашивается вывод – необходимо тщательно изучать опыт работы других государств со своими диаспорами и энергично его перенимать.

Вывод авторов книги - прямо противоположный: “Поскольку Россия не является моноэтничным и монокультурным государством, то диаспоральная политика Москвы не может строиться по типу еврейской, армянской, венгерской, китайской и других моделей” (86). Этот тезис является одним из главных выводов книги. При этом он весьма спорен. Известно, что лишь 80% жителей Израиля являются евреями. В этом смысле Россия не менее моноэтничная страна, поскольку русское население России составляет по данным последней переписи 2002 года те же 80%. Другие приведенные в пример страны действительно являются более однородными по национальному составу, чем Россия. В Венгрии – 90% венгров, в Китае – 92% китайцев, в Армении -93% армян. В то же время, есть и более мононациональные страны, однако не проявляющие в связи с этим особой активности в диаспоральной политике (Албания (95% -албанцы), Финляндия (93% - финны), Греция (98% - греки), Польша (97.5.% - поляки)). Следовательно, отнюдь не степень мононациональности и монокультурности является определяющим фактором интенсивности работы метрополии с диаспорой. Кроме того, Израиль, Армения, Китай и Венгрия настолько отличаются друг от друга по своему историческому пути, культурным особенностям, стратегии работы с диаспорой, ее финансовому и организационному состоянию, характеру взаимозависимости с ней, что ни о какой единой модели работы с диаспорой говорить не приходится. Пожалуй, единственной общей чертой является то, что страны первой группы на государственном уровне уделяют особое значение работе со своей зарубежной диаспорой, а страны второй группы – нет. Таким образом, ошибочным представляется тот взгляд, что России не стоит применять к своей диаспоре опыт более успешных в этом смысле государств. Напротив, его следует активно изучать и использовать по мере сил и возможностей.

Другой важнейший вопрос – кто относится к Русскому миру. По моему глубокому убеждению, Русский мир не шире, а ýже, чем пространство российского гражданства. В этом состоит второе ключевое разногласие с уважаемыми авторами книги. В их трактовке к Русскому миру относятся все те, кто входит в орбиту русской культуры (13). Определяющим фактором, при этом, является знание русского языка. Подчеркнем, именно знание, а не восприятие его в качестве родного языка. Допускается возможность подключения к Русскому миру практически всего населения планеты, владеющего русским языком. При этом не учитывается, что знание языка само по себе еще не есть условие того, что человек не является членом какого-либо другого мира, например еврейского или армянского, с которым, возможно, идентифицирует себя намного сильнее, чем с русским. По мнению авторов, Русский мир – это перекресток многих этнокультурных миров (80), что позволяет подключать к нему представителей всех других миров, которые в свое время исторически пересекались с русским. В этой связи, понятно, почему в какой-то момент в книге появляется фраза, способная, будучи вырванной из контекста, поставить в тупик любого не знакомого с идеологией книги: “ … в границах России и за ее пределами проживает одинаковое число русских людей, говорящих и думающих на русском языке…”.(33). Согласно переписи населения 2002 года в России проживает около 116 млн. русских. Где авторы нашли за границей еще 116 миллионов русских, непонятно, ведь даже по самым оптимистическим оценкам русская зарубежная диаспора, учитывая все волны эмиграции за последние два века, не превышает 40 млн. человек. В таком случае, по-видимому, авторы имеют в виду, что все люди говорящие на русском языке, являются в каком-то смысле русскими. По моему мнению, это не так даже на собственно российской территории.

В книге так и не найден выход из давно созданной терминологического тупика, связанного с нашей лже-политекорректностью, выразившейся в страхе называть русских русскими, а не русских - не русскими. Такие слова как “россияне”, “соотечественники”, “российские соотечественники”, “русскоязычные” внесли исключительную неразбериху в эту сферу. Максимально широко понимаемый термин “Русский мир”, не имеющий в трактовке авторов книги четкого критерия, еще более усугубляет ситуацию. На мой взгляд, признаком принадлежности к Русскому миру должна быть национальная и культурная идентичность, выраженная в сознание личной причастности к русской нации (русскому народу) и русской культуре. Такая причастность означает, что человек считает себя русскими и/или считает русский язык своим родным языком.

В определении нации, которое дает Эрнст Гельнер в своей книге “Нации и национализм”, содержится важнейшая в данном контексте мысль: Помимо того, что люди должны принадлежать к одной культуре, разделять систему идей, знаков, ассоциаций, путей поведения и взаимодействия, признавать друг друга в качестве принадлежащих к одной и той же нации, они должны еще принимать вытекающие из этого права и обязательства. Последнее, несомненно - наиважнейший критерий. Люди, которые объединяются в рамках Русского мира, должны осознавать, что их причастность к этому миру накладывает на них определенные обязательства перед другими участниками этого мира по причине того и только того, что они принадлежат к этому миру. Последнее же возможно только в том случае, если эти люди считают себя русскими и/или считают русский язык своим родным языком.

В ходе чтения книги возникает масса других вопросов. В частности, постоянно используется термин “национальная корпорация”. Он означает, что на международной геополитической арене государство действует аналогично тому, как действует промышленная или финансовая корпорации на арене геоэкономической. Российское государство, подобно другим, является такой национальной корпорацией. Вопрос: национальной корпорацией какой нации является российское государство? Если, согласно авторской трактовке, российское государство является многонациональным, то как оно тогда может быть национальной корпорацией? В книге, кроме того, не прописан четко механизм взаимодействия диаспоры и метрополии. Не ясно, за счет чего сеть будет более эффективна, чем государственная политика в отношении соотечественников, если Русский мир является еще более широким понятием, чем “российские соотечественники”. Как быть с теми, кто, будучи искусственно причислен к Русскому миру, будет саботировать его развитие? Наконец, какое место в стратегии строительства Русского мира уделяется Православной церкви? В книге ей посвящен лишь один абзац, да и то наполовину состоящий из реверансов в сторону других мировых религий, сводящихся к тому, что к Русскому миру могут принадлежать не только православные. Что для авторов Русский мир? Выражаясь терминологией книги - кто заказчик проекта? Что важнее – сеть или страна и народ? Кто для кого существует и кто кого использует в качестве инструмента? Если государство действует не эффективно, то должна ли сеть заменить государство или помочь ему?

Отсутствие четких ответов на эти вопросы не является признаком слабости книги. Ответить на эти вопросы чрезвычайно сложно. Сама их постановка демонстрирует ряд характерных тенденций нашего времени. Образ мысли людей, думающих о национальном возрождении России, трансформируется в сторону поиска современных подходов. Российское государство не в состоянии быть единственным субъектом данной политики. Авторы пытаются найти нового эффективного партнера для государства. Если Русский мир обретет потерянную идентичность, нащупает механизмы и ресурсы развития, то, несомненно, вернет себе позиции мощного геополитического игрока. Залогом этого для авторов является создание русской сети, в которой государство стало бы лишь одной, хотя и крупнейшей ячейкой. Насколько возможна реализация этого проекта, в какой мере обоснован переход темы Русского мира из сферы государственной ответственности в сферу сетевого проектирования, какие новые опасности для русской идентичности таит этот подход, еще предстоит выяснить? Тем более актуальной представляется данная книга и тем более важными и интересными, несмотря на всю высказанные выше замечания, являются поставленные в ней вопросы и сделанные выводы. Несомненно, дискуссия по этому поводу будет продолжена. Даст Бог, она в скором времени приведет к осознанию широкой общественностью того, что “вопрос о цивилизационной идентичности России является, по сути, вопросом о нашем национальном бытии как таковом”(5). Тогда, как говорит один наш известный телеведущий, у нас наступят совершенно иные времена.

 Филипп КАЗИН
Руководитель аналитического отдела
Балтийский Исследовательский центр
192071, Россия, Санкт-Петербург,
наб. Обводного канала, 24А, оф.81,
Тел./ факс:  +7 812 3252026
http:/www.brcinfo.ru
http:/www.mpa.ru
Эл. почта: kazin@mpa.ru
Содружество" www.mpa.ru

См. также:

ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ МИФОВ Владимир ПОЛЯКОВ "Литературная газета"(см.Интервью)