10.2.07

Понимала еще до исчезновения. Ведь кто-то намеренно его подставлял, играя на его самолюбии, на порядочности, на гражданских чувствах. И когда развернулись все эти митинги и демонстрации, я сразу почувствовала неладное. Ведь многих журналистов убивали. И в России, и в Белоруссии были жертвы, но нигде не было такого безумного ажиотажа!

Теперь, после шести лет этого бесконечного сериала ужасов, я окончательно убедилась, что все это было заранее спланировано в определенных политических целях».

Мне трудно было поверить, что это говорит мама Гии. Как и в то, в каких условиях живет сейчас мать Героя Украины.

Когда я назвала таксисту ее адрес, он сообщил, что это самый центр Львова. Я сразу же представила себе просторную квартиру в элитном доме с евроремонтом и проницательный взгляд консьержа в парадном подъезде: «Вы к кому?»

...Ни консьержа, ни даже кодового замка на двери не оказалось. В темном сквозном подъезде пахло котами. Выйдя из него в неухоженный внутренний дворик, я стала озираться по сторонам, пытаясь отыскать дверь, ведущую на второй этаж. Где-то наверху распахнулось окно, и приветливый женский голос окликнул меня: «Будь ласка, заходьте сюди! Я давно на вас чекаю...»

Мне показалось, что я попала в старое кино: стертые временем ступени деревянной лестницы, длинный коридор коммунальной квартиры с общими неотапливаемыми «удобствами» в самом конце. И личные апартаменты мамы Георгия — тесная кухонька с железным рукомойником, примостившаяся тут же, за дверью, ванна, и комната, вся обстановка которой подарена добрыми людьми: допотопный буфет, старый диван, этажерка с книгами и «коллекцией» журналистских удостоверений сына...

Когда Георгий пропал, она не смогла оставаться в общежитии, где жила с ним, и журналисты решили собрать средства, с миру по нитке, кто сколько мог — по «десятке», «двадцатке», чтобы помочь матери.

Собралось что-то около 10 тысяч гривен — таких денег она сроду в руках не держала. Вот на этот капитал плюс какие-то сбережения брата и были куплены эти «хоромы»...

На стене целый «иконостас» фотографий — Гия в детстве, Гия в студенческие годы, Гия с Мирославой и двумя очаровательными близняшками — свидетельства простого человеческого счастья.

Тридцать лет назад, в 1966-м, когда вчерашняя выпускница Львовского медицинского выходила замуж за будущего архитектора из Тбилиси Руслана Гонгадзе, ей казалось, что счастье будет вечным. И даже когда на второй день после свадьбы они с мужем попали в автокатастрофу, Леся не восприняла это как дурное предзнаменование. Первое, что она увидела тогда, очнувшись, — черные колеса перевернутой машины на фоне неба и такие же, цвета неба, родные глаза...

Двадцать восьмая пуля для Гонгадзе

— Чтобы понять поступки Георгия, нужно знать его отца. Руслан Гонгадзе был удивительным человеком, очень красивым и талантливым во всем. Наверное, сказались гены наполовину латыша, наполовину грузина. Его мать родилась в Париже и еще ребенком вместе с родителями переехала на Поволжье. Во время войны она ушла на фронт медсестрой, там познакомилась с моим будущим свекром, начальником санитарного поезда, и прошла с ним в этом поезде всю войну — от Сталинграда до Берлина. Она, кстати, жива до сих пор. Похоронив мужа, сына, а потом и внука, живет в Тбилиси, получает пенсию — 10 долларов...

— Это правда, что с Русланом вы познакомились благодаря Параджанову?

— Не совсем. Руслан был архитектором-реставратором, восстанавливал многие старинные церкви в Западной Грузии. Увлекался всем, что связано с древней культурой, живописью, снимал об этом документальные фильмы. И постоянно, как сейчас говорят, тусовался с богемой, с той прогрессивной ее частью, которая возникла на патриотической волне шестидесятых.

Среди этих молодых людей был и Сергей Параджанов. Зная об увлечении Руслана, он посоветовал ему поехать во Львов, посмотреть архитектурные памятники. Он последовал совету, приехал и случайно познакомился со мной. Попросил показать ему город...

У нас была сумасшедшая любовь, и в том, что потом разошлись, я виню только себя. После автокатастрофы я долго лечилась, и беременность была сложной. Из двух появившихся на свет близнецов выжил Георгий. Он весил всего кило шестьсот, и я превратилась в абсолютно одержимую мать, забыв о муже. У него тем временем появилась другая семья. Когда Георгию исполнилось шесть лет, Руслан ушел.

Но мы сумели сохранить нормальные человеческие отношения. Перед войной в Грузии он пришел ко мне: «Леся, я очень тебя прошу, не выходи на улицу, не садись в такси, тебя могут взять в заложники». Он ведь был непосредственным участником тех событий.

— Ваш муж привел к власти того, кто потом сделал его «врагом народа»?

— Да, он был ближайшим другом Звиада Гамсахурдиа, возглавлял Радикальный союз Грузии. А потом оказался в «черном списке». Из тридцати двух пуль для тридцати двух врагов народа, как писала тогда грузинская пресса, двадцать восьмая предназначалась Руслану Гонгадзе.

Когда Георгий узнал об этом, он сорвался из Львова в Тбилиси, оставив институт, семью. Пришел в штаб, который находился в гостинице на улице Руставели, и сказал: «Я приехал не убивать грузин, а защищать честь отца».

Ему выдали белый халат, и он помогал раненым, доставляя их на санитарной машине в санчасть. Когда снайперы убили его товарища-санитара, он снял белый халат и взял в руки автомат. Я знаю многих так называемых «патриотов», которые спрятали своих детей, отправили за границу, а Гия и подобные ему приехали — новосибирские, львовские мальчишки, приехали защищать Грузию...

Боль земли

— Вы не пытались как-то предостеречь сына от рискованных поступков, он прислушивался к вашим советам?

— Я хотела, чтобы он вырос порядочным человеком, нужным Родине, одной и второй. Есть люди, которые очень комфортно чувствуют себя, находясь в рабстве, живя по законам желудочно-кишечного тракта, а есть те, кто имеет дар Божий — быть свободным, вольным. Георгий был свободным, как его отец, и так же постоянно ходил по лезвию бритвы. Я часто вспоминаю случай из его детства. Он родился в Тбилиси и учился в экспериментальной школе, где половина учеников были грузины, половина — русские. И между ними периодически возникали какие-то конфликты.

Как-то Гия приходит домой и говорит: «Мама, у меня требуют три рубля за то, что я хожу по грузинской земле». Я сказала ему: «Сыночек, отдай им эти деньги, не связывайся». Он промолчал. И вот однажды я прихожу за ним в школу, а педагог рассказывает мне: «Боже мой! Я ничего подобного в жизни не видел!» Прибегают ко мне дети и кричат: «Там Гонгадзе бьют! Выбегаю во двор и вижу такую картину: стоит Георгий, вцепившись в стену, как на распятье, глаза широко раскрыты, а на него восемь пацанов с палками!» Он сказал мне тогда: «Мама! Платить за то, что я хожу по земле, не буду никому!»

Вот таким он и был...

В 93-м, на сороковой день после смерти отца, он поехал в Сухуми, ни слова мне не сказав... Оттуда его, раненного, насильно вывозили последним самолетом, он не хотел лететь, потому что считал, что есть более тяжело раненные. Я работала тогда в институте травматологии, который стал военным госпиталем, и помню, как его привезли — худющего, окровавленного.

Я просто обезумела от горя, но потом взяла себя в руки и стала его выхаживать. Время было страшное: Грузия истерзана войной, есть нечего. Добрые люди собрали деньги на билет, я посадила его в самолет, а сама поехала поездом. Так в 93-м мы вернулись во Львов.

— Накануне трагических событий двухтысячного года у вас было предчувствие, что с сыном может что-то случиться? Вы считали его профессиональную деятельность опасной?

— Я чувствую свою вину в том, что подтолкнула его к этой профессии, дав камеру в руки. Когда он приехал в Тбилиси возбужденный, рвущийся в бой, я взяла его за руку и повела в госпиталь, где лежали раненые из Осетии, из Сухуми, и сказала: «Гия, я достану камеру, а ты сделай фильм». Мне хотелось направить его энергию в какое-то творческое русло. Я достала кинокамеру, продала свои украшения, и он снял фильм, который назвал «Боль моей земли». Его потом показывали по телевидению.

К двадцати пяти годам Гия прошел большую школу жизни, много видел, многое знал и часто повторял: «Хвалить правительство может каждый дурак. Журналист должен быть в оппозиции».

Еще до 16 сентября 2000 года я чувствовала, что назревает беда. Вокруг меня происходили события, которые настораживали. Я не спала по ночам, мне снились кошмары, даже часы накрывала подушкой, потому что меня пугало их тиканье.

Приходили какие-то странные люди, расспрашивали меня и соседей о Георгии. Я ему позвонила: «Сыночек, напиши письмо генпрокурору, чтобы как-то себя обезопасить. Надо что-то делать, могут быть неприятности!» Он ответил: «Да, мама, я знаю, что вокруг меня что-то затевается. Попробую что-то предпринять».

И когда появилась эта публикация в прессе о перестрелке в одесском кафе, к которой якобы причастен мой сын, я заставила его написать то самое письмо генпрокурору, которое потом размножилось...

В день его исчезновения я была в театре на спектакле и, когда увидела у входа своего брата, что-то внутри оборвалось, я спросила его: «Что случилось с Гией?»

«Сериал ужасов»

— Когда буквально на следующий день появились плакаты с черной головой, футболки, начались массовые акции, вам не показалось это странным, заранее подготовленным сценарием?

— Я понимала, что происходит что-то ненормальное, что кто-то использует моего сына в какой-то грязной политической игре. Понимала еще до исчезновения. Ведь кто-то намеренно его подставлял, играя на его самолюбии, на порядочности, на гражданских чувствах. И когда развернулись все эти митинги и демонстрации, я сразу почувствовала неладное.

Ведь многих журналистов убивали. И в России, и в Белоруссии были жертвы, но нигде не было такого безумного ажиотажа!

Теперь, после шести лет этого бесконечного сериала ужасов, я окончательно убедилась, что все это было заранее спланировано в определенных политических целях. И вся эта история с таращанским трупом — тоже спланированный спектакль. Разве это нормальное явление, если меня только через полгода позвали на опознание?!

Ведь пригласили бы меня вместе с Мирославой сразу, провели бы нормальную экспертизу, и дело бы давно было закрыто. Но кому-то это было невыгодно. Кто-то хотел, чтобы Мирослава зашла без меня и опознала стопы среди кучи гнилых костей. А чьи кости мне показали через полгода, я до сих пор не знаю...

— Мирослава опознала, а вы нет, и результаты пяти, если не ошибаюсь, экспертиз вас не убедили. Почему?

— Потому что стопа, которую мне показали, не принадлежит моему сыну. У Георгия была абсолютно плоская стопа, а эта нормальная, с подъемом. И палец большой у него был короче второго пальца. Я прикладывала обувь Гии, она была на два размера больше этой стопы.

Три раза я спускалась в морг и провела возле этих костей в общей сложности 14 часов. Первый раз зашла туда с американцами. За час до экспертизы вдруг выяснилось, что переводчик не тот, час я ждала переводчика из Генпрокуратуры, потом семь с половиной часов провела возле трупа.

Я рассказала экспертам, что у Георгия в 17 лет был перелом трех пальцев, и когда американец нашел эти переломы на стопе, не принадлежащей моему сыну, я была поражена! Это был верх цинизма!

Второй раз я зашла туда с французами. На этот раз пять часов пилили кости...

А в третий раз все решилось в течение часа. Результаты ДНК пяточной кости, которых я добивалась шесть лет, ничем не отличались от всех предыдущих ДНК-экспертиз. То есть ни одна из пяти экспертиз не дала мне гарантии, что эти кости принадлежат моему сыну. Я — медик с сорокачетырехлетним стажем, прекрасно знаю криминалистику, патанатомию и скажу вам, что это дело давно можно было закрыть. Я передала на экспертизу карточку ранения Георгия, на ней есть капля его крови, прядь детских волос, его личные вещи. Можно сравнить ДНК крови с ДНК останков, и все! Но это никому не нужно.

Продолжается жуткий фарс и садистское издевательство над матерью. Они надеялись, что я упаду там, в морге, что сердце не выдержит, и тогда все — нет мамы, нет проблемы. «Скорая» постоянно дежурила у морга. Я подходила к врачу и просила: «Коллега, прошу вас, помогите мне выдержать это до конца». Они мне делали укол, и я возвращалась.

— Как сейчас складываются ваши отношения с Генпрокуратурой? Я знаю, что вы отказались от участия в судебном процессе...

— Отказалась, потому что здоровье не позволяет сидеть в душной, вонючей комнатке, набитой людьми. Именно там у меня случился первый приступ астмы, и теперь я страдаю тяжелой ее формой.

Отказалась, потому что это фарс, а не суд, настоящее судилище. Я общалась с подсудимыми. Я им сказала: «Мальчики, ну хорошо, я понимаю: ваша профессия убивать. Вы себе ее выбрали. Вот вы убили моего сына, но скажите, куда вы голову дели? Я же не могу его похоронить без головы! Скажите, и я поверю, что это действительно вы его убили. Почему в той машине, где убивали и ремнем давили, кровь на ремне безопасности не принадлежит моему сыну?»

Они мне ничего не смогли ответить. И никто ответа не дает. Просто идет борьба с мамой, и «сериал» продолжается, чтобы держать людей в напряжении.

Генпрокуратура — это страшное место, где сидят нелюди. Вот вчера мой адвокат Федур звонил — снова приглашают на экспертизу. Я отказалась, потому что у меня к ним гораздо больше вопросов, чем у них ко мне.

Они добиваются, чтобы я похоронила тело, чтобы вместе с ним похоронить и все это дело. А вообще мне кажется, что есть две политические силы — одна, которая хотела бы дело поскорее закрыть, и другая, которой выгодно продолжать фарс, чтобы держаться на плаву.

Фарс на Майдане

— Пани Леся, как вы относитесь к событиям 2004 года, ведь не секрет, что толчком к ним послужило «дело» вашего сына?

— Наверное, нет такой политической силы, которая не использовала бы эту трагедию в своих интересах, чтобы получить дивиденды, поднять рейтинг. И президент обещал раскрыть, и министры обещали...

Сколько людей на имени моего сына себе карьеру сделали! В предыдущий созыв парламента 30% на «деле Гонгадзе» въехало. А что касается событий на Майдане, скажу так: с враньем можно зайти далеко, но вернуться невозможно. Все это тоже фарс.

Политики тогда подло обманули людей, а теперь мы видим результат.

Конечно, среди политиков иногда встречаются и порядочные, бескорыстные люди. Мне очень помогла Лариса Скорик. В самое тяжелое время эта смелая женщина оказалась рядом, предложила свою помощь, приютила и просто заменила мне семью.

Одной из первых протянула мне руку помощи Нина Карпачева — по всем судам, встречам и заседаниям со мной ходила. Благодаря ей я получила статус потерпевшей, который дал мне право в процессе следствия ознакомиться с документами экспертизы и архивами. Это был беспрецедентный случай в истории Украины.

Очень помогли мне Володя Ивасюк и Андрей Федур...

— Приходилось ли вам встречаться с Леонидом Кучмой? Как вы относитесь к обвинениям в его адрес, звучавшим ранее?

— Я не виню никого, потому что вижу то, что происходит сейчас. Мне предлагали встречу с Леонидом Кучмой, но я отказалась, потому что думаю, если бы он тогда занял более радикальную позицию (ведь в его руках была власть), все проблемы были бы решены. Но он этого не сделал. И когда я услышала его слова о том, что «дело Гонгадзе» никогда не будет раскрыто, я решила не встречаться с ним. Зачем встречаться — чтобы выслушать сочувствие? Мне этого не надо...

— Именем вашего сына названа улица, в Верховной Раде повесили памятную доску, а скоро и памятник обещают поставить. Что вы думаете обо всем этом?

— Да, и еще священники ходят вокруг символической могилы с кадилом. Почему никто не подумает, что тело ведь не захоронено! Как же можно кадить там и «вечную память» петь? Пока не забит гвоздь в гроб, не имеет священник права отпевать. Вот все эти политики вместе со священниками и хотят, чтоб «сериал» продолжался. Им нужно периодически засвечиваться, себя показывать. Символические могилы, памятники и улицы — это все политические игры. Ни мне, ни Георгию это не нужно.

— Я слышала, что несколько лет назад погиб ваш племянник и вы связываете его странную гибель с «делом» Георгия...

— Знаете, «дело Гонгадзе» настолько опасное и запутанное, в нем завязано такое количество людей из разных государств, что многие боятся даже общения со мной. Меня предупреждали, что будут проблемы с родственниками. Были визиты людей, намекавших на это, запугивавших.

Вскоре после одного такого визита, в 2002 году, исчез мой 17-летний племянник. Я обратилась в Генпрокуратуру, его не смогли найти. Через полгода на пастбище вдруг находят скелет в абсолютно целой, невылинявшей одежде Миколы. В кармане деньги, ключи — все не тронутое временем. Скелет опознать невозможно, и его забирает милиция и два года не дает похоронить. ДНК не делают, родственники на грани безумия. В 2005-м я обратилась к Ющенко, и труп разрешили забрать.

А через месяц сын другой моей сестры попадает в аварию. Машина, в которой он ехал, была умышленно повреждена — вытекла тормозная жидкость и отказали тормоза. 22летний мальчик умер в больнице. Дело быстро состряпали и закрыли...

Пани Леся показывает мне жуткие цветные фотографии с места происшествия, а я смотрю на нее и думаю: сколько же горя способна вынести эта женщина и за чьи грехи она расплачивается этим горем? Одержимая мать, одержимая свекровь, которая везла через горящую Чечню два ведра спелых гранатов, чтобы давить из них целебный сок своей беременной невестке, одержимая бабушка, которую судьба разлучила с внучками, вот уже седьмое Рождество она встречает одна... К ней часто обращаются чужие люди со своими житейскими проблемами, считая, что мать национального героя вхожа в любые высокие кабинеты и относится к привилегированной касте.

В это, наверное, трудно поверить, но Леся Гонгадзе живет на пенсию в 380 гривен и вынуждена подрабатывать в больнице техничкой, чтобы покупать дорогостоящие лекарства от астмы и оплачивать поездки в Киев. Она показывает мне толстую пачку повесток в суд и такую же кипу железнодорожных билетов, ни за один из которых ей не вернули деньги.

Правда, ей предлагали президентскую стипендию, звание Героя Украины и даже квартиру в Киеве. Но Леся Гонгадзе отказалась, потому что понимала, что за все придется платить. И позволила себе единственную привилегию — быть свободной. Чтобы добиться правды о сыне. Как мать она имеет на это право. И надеется дожить...

Елена ВАВИЛОВА

www.2000.net.ua

Обсудить на форуме

Оставить сообщение в гостевой книге

Пресс-служба ИА Новороссия/Единое Отечество

  

Warning: require_once(/var/www/otechestvo/otechestvo.org.ua/b7f69a498076451316ce41c62a42cee6/sape.php) [function.require-once]: failed to open stream: No such file or directory in /var/www/otechestvo/otechestvo.org.ua/main/20072/1014.htm on line 416

Fatal error: require_once() [function.require]: Failed opening required '/var/www/otechestvo/otechestvo.org.ua/b7f69a498076451316ce41c62a42cee6/sape.php' (include_path='./:/') in /var/www/otechestvo/otechestvo.org.ua/main/20072/1014.htm on line 416