Великая княгиня Елизавета Федоровна.
Ольга Кравец
Имя
Великой княгини Елизаветы Федоровны, причисленной Русской православной церковью
к лику святых, было фактически под запретом все годы Советской власти. Пока
- по странному совпадению! - не умерли все, кто знал ее. Остались только легенды
и воспоминания об этой женщине, вкус которых порою нестерпимо приторен и слащав
и за которыми так трудно разглядеть живого человека.
Великая княгиня родилась в 1864 году в семье наследника Гессенского престола
Людвига и его жены Алисы, дочери королевы Виктории. Елизавете было неполных
9 лет, когда на глазах матери, брата и четырех сестер выпал из окна дворца
и разбился насмерть 3-летний брат Фридрих. Слабая здоровьем герцогиня еле
оправилась тогда от удара. Но 5 лет спустя, когда по Германии гуляла эпидемия
дифтерита, Алиса, прмаявшаяся не одну ночь у кроваток больных детей (младшую
дочь она так и не смогла выходить), слегла и скончалась в неполные 35 лет.
После этого опорой семьи фактически стали две старшие дочери - Виктория и
Елизавета, которая как-то незаметно выросла в девушку редкой красоты.
Невеста Великого князя
В 80-е годы XIX столетия в высшем европейском свете не без основания говорили,
что на всем континенте есть только две настоящие красавицы, две Елизаветы
- супруга австрийского императора Франца Иосифа и дочь Людвига IV Гессенского.
Совсем юным познакомился с принцессой Эллой - так называли Елизавету родные
- будущий германский кайзер Вильгельм. Познакомился - и влюбился, с первого
взгляда и на всю жизнь. Но юная Елизавета отвергла его. Более того, упрямый,
самовлюбленный и эгоистичный Вилли был одним из немногих людей, которых Елизавета
просто на дух не переносила (также она относилась только к Распутину). Поверить
в это довольно трудно, потому что о принцессе Элле все говорили, что "она
не от мира сего": всегда помогает попавшим в беду, никогда никого не
осуждает и старается найти оправдание ошибкам других. Когда брат Эрнест поинтересовался
ее жизненными идеалами, Елизавета ответила просто: "Быть совершенной
женщиной, а это самое трудное, так как надо уметь все прощать".
Но будущего кайзера она, видимо, так и не сумела простить и в труднейшую минуту
своей жизни сознательно и гордо отвергла его помощь.
Но до этого страшного момента еще жить и жить, да стоит ли вспоминать сухорукого
и мучимого комплексами зануду Вилли, когда жизнь прекрасна, когда к тебе посватался
Великий князь, сын русского императора. Когда другой Великий князь - Константин
Константинович, по призванию поэт, посвящает тебе стихи:
"Князь Ходынский"
Великий князь Сергей Александрович был пятым сыном императора Александра II
и в многочисленном романовском семействе слыл некой "паршивой овцой".
Признанный летописец последних лет династии Великий князь Александр Михайлович
(дядя Сандро) вспоминал: "При всем желании отыскать хотя бы одну положительную
черту в его характере я не могу ее найти. Упрямый, дерзкий, неприятный, он
бравировал своими недостатками... был отчасти ответственен, будучи московским
генерал-губернатором, за катастрофу на Ходынском поле". И далее - о предстоящей
свадьбе: "Трудно было придумать больший контраст, чем между этими двумя
супругами! Редкая красота, замечательный ум, тонкий юмор, ангельское терпение,
благородное сердце - такова была Елизавета Федоровна. Проведя вечер в ее обществе
и вспоминая ее глаза, цвет лица, смех, способность создавать вокруг себя уют,
мы приходили в отчаяние при мысле о ее близкой помолвке. Я отдал бы десять
лет жизни, чтобы она не вошла в церковь к венцу с высокомерным Сергеем!"
Даже если принять во внимание, что пылкий 18-летний Сандро был неравнодушен
к Елизавете, картинка выходит не очень приглядная. И дело вовсе не в грубости
и высокомерии - многие говорили, что Великий князь Сергей до неприличия застенчив
и просто боится показать это. Хуже другое: в воспоминаниях и исторических
трудах порой упоминается о симпатиях московского генерал-губернатора к молодыи
адъютантам. (И тому есть косвенное подтверждение: когда в октябре 1918 года
извлеченное из жуткой алапаевской могилы тело Великой княгини Елизаветы было
подвергнуто медицинскому освидетельствованию, оно показало, что та была...
девственницей.) Может быть, и не совсем был не прав дядя Сандро, когда на
склоне лет писал о ней: "Слишком гордая, чтобы жаловаться, она прожила
с ним больше 20 лет..."
Но каков бы ни был Великий князь Сергей, он, конечно, не заслуживал той кошмарной
расправы, которую учинила над ним эсеровская боевая организация. Дважды, с
бомбой в руках, выслеживал Иван Каляев карету Великого князя. И дважды отступал,
видя в ней Елизавету Федоровну с племянниками. Наконец вечером 3 февраля 1905
года князь поехал один в генерал-губернаторский дом на Тверской - поджидавший
его у кремлевских ворот Каляев метнул бомбу прямо на колени августейшему седоку.
Елизавета Федоровна услышала взрыв и все поняла. Как была, в легком светлом
платье, она выбежала из Малого Николаевского дворца и бросилась к месту трагедии.
Взрыв был такой силы, что от Великого князя не осталось почти ничего. Ползая
по окровавленному снегу, она своими руками собрала останки мужа.
Она страдала молча - без криков, истерик, плача, ее близким порой казалось,
что княгиня просто повредилась в уме. Тем более что Елизавета Федоровна совершила
поступок, буквально потрясший все русское общество: отправилась в тюрьму к
убийце мужа и провела с ним больше двух часов, убеждая покаяться. "Облик
Божий запечатлен в каждом из нас, - говорила она много лет спустя, возясь
с самыми безнадежными пьяницами и ворами Хитрова рынка, - только очень часто
он затемнен..." Через несколько лет на месте взрыва был сооружен высокий
крест. На нем Великая княгиня велела написать только одну фразу - из Евангелия:
"Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят". Сама она еще не раз
произнесет эти слова...
Обитель труда и Милосердия
После гибели мужа Елизавета Федоровна долгие годы носила траур и
оставила высший свет. Был продан питерский дворец на Фонтанке, все драгоценности,
в том числе и полученные еще в Гессене от отца и королевы Виктории. Проданы
ради осуществления идеи всей жизни - создания Марфо-Мариинской обители труда
и Милосердия.
На вырученные деньги она купила на Большой Ордынке в Москве участок земли
с четырьмя домами. На свободной территории разбила огромный, сохранившийся
почти целиком до нашего времени сад и построила небольшой, в новгородском
стиле храм.
С духовными властями у Елизаветы Федоровны поначалу были крупные неприятности,
потому что обитель отличалась от обычного монастыря. Сестры не облачались
в черное, не давали монашеских обетов, активно выходили в мир. Больница обители,
хотя и совсем маленькая, считалась лучшей в Москве и была бесплатной. За самыми
тяжелыми и безнадежными пациентами "высокая матушка" ходила сама
(в виду имелся не только высокий сан, но и высокий рост княгини). С существованием
такого "полумонастыря", главной идеей которого была чисто практическая
помощь неимущим слоям населения, высокие духовные чины долго не могли примириться.
Но в конце концов уступили по причине скорее мирской: все-таки настоятельница
- сестра императрицы...
"Великая княгиня основывает обитель как лично свое дело и становится
во главе ее, как деятельница, подвижница, труженица... Добрая и благородная,
она всегда пользовалась большой и всеобщей любовью в Москве". Василий
Розанов написал эти строки в 1909 году, еще до официального открытия Марфо-Мариинской
обители. Но он не мог предположить, что "большая и всеобщая любовь"
превратится со временем просто в какое-то благоговейное обожание.
Но народ московский оказался удивительно переменчив. После начала Первой мировой
войны на Марфо-Мариинскую стали смотреть косо: настоятельница-то немка, значит
- шпионка! Елизавете Федоровне многие, в том числе московский полицмейстер,
предлагали ограничить доступ в обитель. Великая княгиня отказалась наотрез.
И дождалась: однажды у ворот на Ордынке собралась разъяренная толпа. По Москве
был пущен слух, что в обители скрывается брат Елизаветы, Эрнест, якобы приехавший
в Россию для сепаратных переговоров.
Головорезы уже собрались выламывать ворота, но они неожиданно открылись -
и Елизавета Федоровна, в форменной белой одежде обители, совершенно одна вышла
к погромщикам. "Брат мой живет в Дармштадте, - сказала она, - но если
вы мне не верите, то пятеро из вас могут войти и осмотреть все помещения обители".
Толпа на несколько минут замерла - и этого хватило, чтобы подоспевшая конная
полиция спасла положение.
После октябрьского переворота стало понятно, что дни Марфо-Мариинской обители
и ее настоятельницы сочтены. Уже были арестованы многие августейшие родственники,
в далекий Тобольск отправлена царская семья... Но до апреля 1918 года большевики
вели себя по отношению к обители на Ордынке на удивление корректно, хотя все
понимали, что это ненадолго.
Весной того же года Великой княгине было передано полуофициальное предложение
уехать в Германию - кайзер не мог забыть любовь своих юных дней. Большевистская
власть не возражала и даже готова была посодействовать отъезду. Елизавета
Федоровна отказалась.
...Ее арестовали сразу после Пасхи и выслали вместе с сестрой обители Варварой
Яковлевой сначала в Пермь, а потом в уездный городок Пермской губернии Алапаевск.
Там уже находилась целая группа августейших узников - Великий князь Сергей
Михайлович, три взрослых сына Великого князя Константина Константиновича -
Иоанн, Игорь и Константин, князь Владимир Палей, его камердинер Федор Ремез.
Разместили узников в школе на окраине городка, и первый месяц они пользовались
относительной свободой - могли ходить по городу, посещать церковь. Но в начале
июля режим был резко ужесточен, и все понимали - развязка приближается. Она
наступила на следующий день после расправы над царской семьей в Екатеринбурге.
Ближе к полуночи узникам велели собираться якобы для переезда в Синячихинский
завод, погрузили на две подводы, но в полутора километрах от Алапаевска свернули
в небольшой сосновый лесок, к заброшенной шахте глубиной около 70 метров.
Великого князя, оказавшего сопротивление, пристрелили по дороге, а остальных,
не тратя пуль, сбросили вниз.
Первой была Великая княгиня Елизавета. Потом, на допросах, участники убийства
показали единодушно, что ее последними словами были те самые, выбитые на кресте
мужа: "Отче, отпусти им..."
Для верности в шахту кинули несколько гранат, но тут из жуткой глубины донеслось
пение - "Спаси, Господи, люди Твоя". Шахту тут же завалили хворостом,
подожгли, но пение продолжалось. Чекисты в ужасе бежали с места преступления
(двое из них позже сошли с ума), но еще долго слышались голоса и стоны из
заброшенной шахты...
Как только белые в октябре 1918 года заняли Алапаевск, тела мучеников были
подняты на поверхность. По специальному распоряжению адмирала Колчака гробы
с телами погибших были перевезены в Харбин, в подклет русской церкви. Оттуда
останки Великой княгини и сестры Варвары благодаря хлопотам старшей из Гессенских
принцесс, Виктории Баттенбергской, отправили в Иерусалим и похоронили в церкви
Марии Магдалины, напротив Гефсиманского сада.
Георгий Осипов
Ольга Кравец
Пресс-служба "Единое Отечество"