Социологии религии в нашей стране как отдельного направления ранее
вообще не существовало или почти не существовало. В роли социологов в советские
времена выступали чаще всего работники соответствующего отдела органов безопасности.
Количество верующих, храмов и священнослужителей фигурировало большей частью
в засекреченных документах. Время от времени кое-какие цифры проникали в печать,
но они были искажены до неузнаваемости. Когда идеологическим работникам нужно
было показать результаты атеистической пропаганды, они были значительно занижены;
когда же необходимо было дать отпор антисоветским высказываниям врагов, твердящих
о гонениях на верующих в СССР, они завышались, иногда даже вдвое (см. Шкаровский
М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М., 1999. С. 18-20).
Иногда усердие воинствующих атеистов в искажении реальной картины было настолько ретивым, что, например, давало уверенность Н.С. Хрущеву в 1960 году обещать в недалеком будущем показать по телевидению "последнего советского попа". А, может быть, все было наоборот: чиновники выполняли идеологический заказ политических руководителей и занимались элементарными подтасовками. В статьях профессиональных безбожников утверждалось о том, что в церкви ходят одни старики, что это самая необразованная и антисоциальная часть населения, что религия бытует в основном в умирающих деревнях, а город ее не приемлет, что священнослужители ≈ это носители консервативной, монархической, буржуазной, кулацкой, националистической и т.п. идеологии. Вот, к примеру, образчик фразеологии одного из членов Центрального Совета союза воинствующих безбожников Ф. Олещука: "Реакционные церковники действуют в одном направлении с троцкистко-бухаринскими шпионами и диверсантами, буржуазными националистами и прочей агентурой фашизма" (Цит. по: Алексеев В.А. Иллюзии и догмы. М.: Политиздат, 1991. С. 322).
Впрочем, некоторые социологические опросы, связанные с религиозными воззрениями граждан СССР, проводились, но, начиная с 1937 года (когда во время официальной переписи выяснилось, что, несмотря на разгул террора, на вопрос о вере в Бога бесстрашно ответили положительно более 56% населения страны), они стали выполнять идеологический заказ. Например, советский социолог Демьянов, совсем недавно написавший книгу, опровергающую "миф о религиозном возрождении в СССР", сообщает, что в начале 80-х годов в Воронежской области оставалось лишь 9,8% верующих (Демьянов А.В. Факты против измышлений. Воронеж, 1989. С. 17). Такое впечатление, что воронежский ученый серьезно отнесся к постановлению ЦК КПСС от 2 января 1964 года "Об усилении атеистического воспитания", в котором ставилась задача к 1980 году "полностью освободить людей от религиозных предрассудков" (цит. по: Шкаровский М.В. Указ. соч. С. 387).
В этом контексте появление в печати итога исследовательского проекта "Религия и ценности после падения коммунизма", работа над которым велась в 1991-1999 годах, то есть в те годы, когда уже цензурные ограничения и давление идеологических стереотипов ушли в прошлое, должна была явится долгожданным и давно востребованным исследованием. Даже то, что этот проект финансировался Академией наук Финляндии, а не религиозными объединениями или многочисленными американскими фондами, за которыми наверняка бы стояли слишком заинтересованные люди, могло придать ему особое доверие. Однако благие ожидания, на наш взгляд, не смогли оправдаться.
Книга начинается с основополагающей для всего исследования главы "Религиозность в России в 90-е годы". И хотя авторы ≈Киммо Каариайнен и Дмитрий Фурман ≈ заверили читателей, что в свой анализ они не хотят вносить "оценочный момент" (45), как раз негативные оценки, разбросанные то здесь, то там, выдают необъективность, тем более странную для ученых, которые, по идее, в вопросах веры должны были бы соблюдать полный нейтралитет. Казалось бы, сам объект исследования подразумевает строгость стиля, не допускающую журналистских вольностей, но как только речь заходит о православных верующих, у авторов куда-то улетучивается научная степенность и появляется ≈ в лучшем случае ≈ ирония. "От общества, свободного от религии, к обществу всеобщего православия" (11) ≈ так, например, "шутливо" называется подзаголовок их исследования; "религия сейчас снова в чести" (9) ≈ не без сарказма они замечают в другом месте; "массовая формальная православная религиозность распалась в период революции 1917 года как карточный домик" (20) ≈ бесстрашно цитируют авторы советский штамп из учебников по истории партии.
Обозревая интерес к религии в интеллигентских кругах 70-х годов, авторы неожиданно, претендуя на остроумие, называют А. Синявского, А. Солженицына и С. Аверинцева "функциональными эквивалентами" Н. Чернышевского и Н. Добролюбова на том основании, что для перечисленных наших современников "проявлять... религиозность стало так же модно, как в 60-е годы прошлого века были модны естественные опыты и материалистические философы" (8). Такое пренебрежительно-насмешливое отношение к религиозности человека, чаще всего объясняющее обращение к Богу "модой", весьма характерно для людей, не имевших никогда никакого религиозного опыта.
Вообще рассуждения авторов о менталитете верующих страдают однобокостью и непониманием самых элементарных предметов веры. Вспоминается переписка двух близких друзей ≈ Льва Шестова и Николая Бердяева, ≈ в которой предметом обсуждения стал вопрос: имел ли право далекий от христианства Шестов писать книгу о христианском философе Паскале. Н. Бердяев, который считал друга глубоким мыслителем своего времени, писал ему: "Ты роковым образом обречен на непонимание Паскаля, поскольку ты сам не находишься внутри христианского опыта. Никакой ум, никакой талант, никакая душевная изощренность тут не поможет" (Баранова-Шестова Н. Жизнь Льва Шестова. Paris: La Press Libre, 1983. С. 290-291).
Весьма характерно для К. Каариайнена и Д. Фурмана такое рассуждение: "Официальная церковь и российское самодержавие могли утешать себя тем, что безбожие ≈ явление специфически интеллигентское, а простой народ все равно глубоко религиозен и православен. "Момент истины" наступает с революциями 1905 и 1917 годов, показавшими, до какой степени российский "православный монолит" был подточен изнутри" (8). Здесь примечательны даже не тот публицистический задор, с каким авторы расправляются с мифами прошлого, а забытая лексика. Удивительно здесь и то, что не только для нашего соотечественника профессора Дмитрия Фурмана, но и для западного ученого русские революции продолжают оставаться "моментом истины".
Впрочем, авторы всячески дистанцируются от социологии религии советского периода. Они пишут, что восстановить реальную картину массового сознания советской эпохи крайне сложно: "Опросам доверять нельзя ≈ и не только потому, что социологи опасались получить такие результаты, какие не понравились бы начальству, но и потому, что ответы респондентов в громадной мере были обусловлены конформизмом и глубоко укоренившимися страхами или просто были бездумным механическим повторением принятых стереотипов" (9).
На этом (или на другом) основании авторы вообще исключили любые данные о религиозности населения России не только в советский период, но и до переворота 1917 года. Но ведь помимо опросов, которым, может быть, и нельзя доверять, есть цифры вполне точные, по которым можно судить, пусть косвенно, о религиозности народа: например, количество храмов, молитвенных домов, монастырей, священнослужителей, учебных духовных заведений, репрессированных по религиозным мотивам. Всех этих данных, говорящих о динамике процессов, происходящих в России на протяжении ХХ столетия, в этой книге нет. Справедливости ради отметим, что у К. Каариайнена и Д. Фурмана есть глухое упоминание о том, что после революции были разрушены "тысячи церквей" и "тысячи священников" убиты (8). Но на самом деле уничтоженных храмов было не "тысячи", а десятки тысяч (по разным подсчетам разрушению подверглись от 40 до 50 тысяч церквей). Что касается убитых священников, то их было даже не десятки тысяч, а сотни тысяч: по данным председателя Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий А.Н. Яковлева было уничтожено 200 тысяч священнослужителей и еще полмиллиона подверглись репрессиям ("Известия", 1995, 29 ноября).
Отсутствие и частичное искажение всех этих цифр, на наш взгляд, не является случайным: как мы увидим в дальнейшем, они шли бы в разрез с основной концепцией авторов исследования.
Главным вопросом для понимания роли религии в нашем обществе является вопрос о вере в Бога. Интересно, что на один и тот же вопрос, заданный разными социологическими группами, люди отвечают по-разному. Например, по данным Центра социологических исследований МГУ, проводивших исследования по уровню религиозности в течение 4 лет в Москве и регионах России, верующих в 1996 году было 50,6 %, в Москве ≈ 66,2% (Вартазанова Татьяна. Религиозность в Москве. "Русская мысль", ╧ 4181, 3 июля 1997). Наши авторы приводят следующие данные: 1991 ≈ 34%, 1993 ≈ 46%, 1996 ≈ 47%, 1999 ≈ 61% (17). В 1988 году по опросам, проведенным только в Москве, верили в Бога только 10% (11). И хотя эти цифры занижены по сравнению с другими опросами, они, тем не менее, говорят о важных процессах в обществе, которые одной "модой", как пытаются внушить нам авторы, не оправдаешь.
Тем не менее авторам приходится как-то объяснять массовый характер перехода от атеизма к вере в Бога. Для этого они пошли по странному пути: попыткой принизить и даже дискредитировать саму веру людей в Бога. Когда К. Каариайнен и Д. Фурман, ссылаясь на иные ответы, показывают, что вера в Бога очень зыбкая и не сочетается с верой в "другие элементы вероучения", например, в веру в загробную жизнь ≈ 24%, в рай ≈ 31%, в ад ≈26%, в воскресение мертвых ≈ 10% (приводим результаты только 1999 года), с ними можно согласиться. Однако вместо того, чтобы растолковать, почему половина наших христиан-соотечественников не образована в вопросах веры (полное уничтожение в советский период изданий Библии и какой-либо иной христианской литературы, запрет, иногда под страхом ареста, священникам проповедовать в храмах и т.д.), авторы откровенно злословят, констатируя в верующих "мировоззренческую несерьезность", "легкомыслие", "отсутствие глубины" (45). Кроме этого, авторы считают, что доказательством несерьезности веры является вера христиан в магию ≈ 45% и в колдовство ≈ 47%. Но как можно не верить в существование магов и колдунов, если у нас только зарегистрированных (т.е. имеющих лицензию) чародеев и ведьм более 300 тысяч (для сравнения: православных священников на территории России ≈ около 15 тысяч, то есть в 20 раз меньше!), если объявления об услугах колдунов печатают сотни, в том числе и респектабельных, центральных журналов и газет, если их приглашают выступать на ТВ и радио?
Для доказательства того, что в слово "Бог" люди вкладывают разные смыслы, иногда далекие друг от друга, авторы придумали вопросы, призванные расставить все на свои места. Они предлагали на выбор несколько ответов на вопрос о том, что именно люди понимают под словом "Бог": "Есть Бог, с которым человек может установить личные отношения ≈ 18%", "Есть что-то вроде Духа или жизненной силы ≈ 38%", "Не знаю ≈ 21%" (18).
Формулировка этих вопросов изобличает авторов как людей, весьма не сведущих в вопросах веры. На первый вопрос человеку, который пока не установил "личные отношения" с Господом, трудно ответить положительно, но это совсем не означает того, что его вера языческая или он только из моды говорит, что он верующий. Второй вопрос составлен вообще не корректно: никто, кроме эзотериков и антропософов, не формулирует свою веру в таких неожиданных понятиях как "жизненная сила". Что же касается веры в Бога как в Духа, то это вполне отвечает христианской догматике. Зыбкость первых двух вопросов естественно толкает такое большое количество людей отвечать на третий вопрос "не знаю".
Но этого показалось авторам мало, они решили рассортировать верующих на тех, кто действительно себя считает "верующим" ≈ 40%, и тех, кто себя относит к "колеблющимся" ≈ 30% (19). Знают ли наши авторы, что чем более человек церковный, тем у него больше становится основания считать себя "колеблющимся", поскольку Иисус Христос в Евангелии говорит, что если кто будет иметь веру и не усомнится и горе скажет "поднимись и ввергнись в море", так и произойдет (Мф. 21,21)? Кто из верующих после этого скажет, что он несомневающийся, неколеблющийся верующий? Именно поэтому на вопрос о вере, сформулированный иначе: считаете ли вы себя православным, положительно ответили уже 82% русских респондентов (16).
В советский период идеологи научного атеизма делили верующих по степени их религиозности на фанатиков, убежденно-верующих, верующих по традиции и колеблющихся. Историк Церкви М.В. Шкаровский в одной из своих книг приводит цитату из советской диссертации, в которой признается, что сознание верующего человека не находится в застывшем состоянии, а меняется: "В зависимости от тех или иных причин и условий верующий мог быть и фанатиком, и верующим по традиции и даже колеблющимся" (Шкаровский М.В. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М., 1999. С. 19). В зависимости от поставленных политических и идеологических задач советские исследователи уровня религиозности населения то ≈ в период лютых гонений на Церковь ≈ причисляли "колеблющихся" к вообще "верующим", то ≈ во времена, когда воинствующие атеисты хотели похвастать своими победами ≈ их резко разделяли. Один из ранее цитируемых советских авторов, писавших о том, что в начале 80-х годов оставалось лишь 9,8% верующих, в то же время писал, что религиозные праздники отмечали 52,2%, имели в домах иконы 43,2%, крестили детей 44,5% и хоронили умерших по религиозному обряду 60% всех жителей (Демьянов А.В. Факты против измышлений. Воронеж, 1989. С. 61).
Тем не менее, действительно, уровень религиозности у всех людей разный. Кроме того, трудность проведения социологических опросов состоит в том, что религиозные воззрения респондентов находятся только в стадии становления. Это отмечают все серьезные социологи, в том числе и К. Каариайнен и Д. Фурман, назвавшие один из разделов своего исследования "Торжество неопределенности". Для одних людей приобщенность к вере состоит в том, что они были когда-то крещены, время от времени молятся, едят на Пасху куличи и держат в доме православные иконы, но храм почти не посещают, для других ≈ в том, что они ходят несколько раз в году по большим праздникам на богослужения, для третьих ≈ в том, что они хотя и бывают в храме, но только несколько раз в году приступают к таинствам Исповеди и Причащения, для четвертых ≈ это посещение церкви каждое воскресение и по большим церковным праздникам, а также Причащение не реже одного раза в месяц.
Отсюда такая разница в статистических показателях ≈ от тех, кто "не считает себя атеистом", до тех, кто регулярно постится, знает наизусть "символ веры" и "Отче наш". В совокупности все они составляют большую часть населения России (и это очень важно учитывать политикам всех рангов), однако церковных людей в строгом смысле этого слова среди них не так много.
Это же отмечают и профессоры К. Каариайнен и Д. Фурман. Они приводят следующие цифры, связанные с опросами в 1999 г.:
часто молятся ≈ 15%, иногда ≈ 12%, очень редко ≈ 9%, только в критических случаях ≈ 16%;
посещают церковь раз в неделю ≈ 3%, раз в месяц ≈ 4%, несколько раз в год ≈ 19%, раз в год ≈ 11%, реже, чем раз в год ≈ 18%;
принимали Святое причастие меньше месяца назад ≈ 2%, месяц назад ≈ 2%, меньше года назад ≈ 4%, год назад ≈ 5%, несколько лет назад ≈ 12%, когда-то в детстве ≈ 17% (21-23, 89).
На наш взгляд, здесь четко выделяется группа людей, имеющая опыт общения через молитву с Живым Богом ≈ таких 52% наших соотечественников. Среди них половина ≈ 26% ≈ так или иначе сознательно посещают церковь. Половина от этого числа ≈ 13% ≈ причащаются с той или иной степенью периодичности. Они, эти 13%, по нашему убеждению, и являются церковными людьми или, как их называют К. Каариайнен и Д. Фурман, "традиционными верующими".
Нам бы, священникам, очень хотелось бы чтобы эта многочисленная (более 18 миллионов человек) группа соотечественников, как раз свидетельствующая о религиозном возрождении, и чаще ходила в храм, и чаще причащалась, и регулярно читала Евангелие, и относилась бы к своей вере более сознательно, но требовать от них этого мы не можем: мы понимаем, что беспощадная карательная машина тоталитарно-атеистического государства не только уничтожила десятки миллионов людей, но и страшно покорежила души оставшихся в живых. Лечить эти души нужно осторожно и быть в нынешней ситуации к ним более снисходительными, чем требовательными. Ведь Библии и Евангелии только в последнее десятилетие разошлись в десятках миллионов экземпляров по России, только совсем недавно после 70-летнего перерыва возродилось религиозное просвещение ≈ создались практически при всех городских и поселковых храмах, а также при монастырях воскресные школы, открыты сотни богословских курсов, училищ, семинарий, институтов, университетов, духовных академий. Кстати, учащиеся этих учебных заведений составляют внушительную группу, исчисляемую в сотнях тысячах человек, однако в исследовании они даже вообще не отображены, не входят в понятие "традиционные верующие", не видны они среди "часто причащающихся", хотя значительная часть городских причастников ≈ не люди старшего возраста, а как раз дети.
Коллеги проф. Д. Фурмана по Институту социологии РАН в эти же годы провели исследование религиозности среди молодежи России и Финляндии. Российские старшеклассники в 1997 году назвали себя "глубоко верующими" 9,3% (финские ≈ 6,2%), "достаточно верующими" ≈ 37,1% (финские ≈ 20,8%), "маловерующими" ≈ 41,1% (финские ≈ 47,9%), "неверующими" ≈ 12,0% (финские ≈ 24,4%), "нет ответа" ≈ 0,5% (финские ≈ 0,7%). На вопрос "К какому вероисповеданию Вы принадлежите?", заданный в декабре 1998 года, старшеклассники ответили: к православию ≈ 89,7%, к исламу ≈ 5,3%, католицизму ≈ 1,0%, буддизму ≈ 0,4%, баптизму ≈ 0,2%, иудаизму ≈ 0,2% (Пейкова З. И. Газ. "Радонеж", 2001, ╧ 1-2).
Но К. Каариайнен и Д. Фурман не желают считаться с историческими особенностями развития церковного сознания, они с усердием ветхозаветных или старообрядческих начетчиков требуют от российских верующих быть более "серьезными": для определения "традиционных верующих" они сначала отобрали тех, кто посещают церковь не реже раза в месяц ≈ таких оказалось 7%, затем из них вычленили тех, кто причащались не позже, чем месяц назад ≈ таких оказалось уже 4%. Но и на этом они решили не останавливаться: "Если же мы чуть ужесточим критерии и к нашим четырем добавим... соблюдение поста, или прочтение хотя бы раз хотя бы одного Нового Завета, или отсутствие веры в астрологию... группа традиционных верующих вообще "исчезнет"; такие верующие, разумеется есть, но статистически они ≈ бесконечно малая величина, не улавливаемая грубыми средствами измерения, ≈ в процентах" (24). Их окончательный вывод беспощаден: "Результаты "религиозного возрождения" оказываются... "бесконечно малой", если не отрицательной величиной" (Там же).
Что и требовалось доказать.
Далее теми же манипуляциями и выгодными для авторов сопоставлениями доказывается, что традиционные верующие ≈ группа преимущественно женская, атеисты ≈ мужская, что первые ≈ наименее, а атеисты ≈ наиболее образованы; что традиционные верующие ≈ самые бедные, а атеисты ≈ самые богатые; что первые по происхождению ≈ наиболее "деревенская" группа, а вторые ≈ жители крупных городов и горожане не в первом поколении; что традиционные верующие обременены болезнями, а атеисты ≈ самая здоровая группа; единственно что сближает эти две группы ≈ это их пожилой возраст, но и здесь традиционные верующие обгоняют атеистов ≈ они быстрее вымрут (34-35).
Относительно последнего тезиса К. Каариайнен и Д. Фурман в другом месте пишут, что "когда смотришь на цифры, говорящие о возрастной структуре традиционных верующих, возникает ощущение, что эта группа должна очень скоро просто исчезнуть" (39). Эта мысль, навеянная еще 40 лет тому назад Хрущевым, настолько нравится авторам, что они ее повторяют на разные лады, например: "В глубине не только нет никакого религиозного возрождения, но напротив того ≈ постепенно исчезает небольшая и маргинальная группа лиц, которых с какими-то минимальными основаниями можно отнести к "настоящим" православным верующим" (41).
Но чтобы раз и навсегда рассчитаться и с этой "исчезающей группой" К. Каариайнен и Д. Фурман предпринимают исследование "Религия и политика в массовом русском сознании".
В отношении к политике "традиционные верующие" оказались самыми аполитичными (в отличие от атеистов, которые являются самыми активными). Это дало повод исследователям делать вывод, что сфера их жизненных интересов "относительно узка" (76). Другие опросы также дали право авторам утверждать, что традиционные верующие ≈ "люди, живущие в относительно узком мире" (78). Короче говоря, верующие наиболее патриотичны, что по представлением К. Каариайнена и Д. Фурмана, является первейшим признаком ущербности, более других "настальгируют по СССР" (65), являются самой "социалистической" группой (66), они "скорее на стороне КПРФ" (71). Кроме того, они "одновременно пассивны и склонны к традиционалистскому послушанию и доверию к начальству" (78); это выражается в том, что верующие больше, чем остальное население, доверяет Думе, правительству, СМИ, телевидению, армии, но почему-то ≈ не милиции. Здесь все сомнительно: и то, что Дума и СМИ является для наших социологов "начальством", что "доверие" является синонимом "послушания", и что доверие само по себе есть что-то сомнительное и подозрительное.
Социологи делают вид, что не понимают, почему верующие, пострадавшие от большевиков, симпатизируют социалистическим представлениям о справедливости и равенстве, а так же почему верующие подозрительно относятся к либерализму и рыночным реформам ≈ как будто не произошло за последнее десятилетие обнищание итак уже нищенствующей при советской власти части населения, как будто не задерживали ≈ иногда годами ≈ с выплатой зарплат, пенсий и пособий именно той группе, которая составляет костяк "традиционных верующих", как будто политологи и аналитики уже не объяснили, что именно "либералы" и "демократы" советской складки загнали огромную часть нашего населения в оппозицию и надолго в глазах наших соотечественников дискредитировали либеральные и рыночные идеи.
Но особенно разгулялись К. Каариайнен и Д. Фурман в 3 главе "Религия и ценностные ориентации российской элиты". Главный удар здесь направлен на православное духовенство. И хотя авторы не говорят конкретно, кого они причисляют к "религиозной элите (РПЦ)", подразумевается, скорее всего, епископат и священство, поскольку постоянно идет речь о "духовенстве" (84), о "церковной карьере под надзором властей и прежде всего КГБ" (80). Впрочем, то, что 7% религиозной элиты являются женщинами, говорит о том, что опросам были подвергнуты настоятельницы монастырей.
И тем не менее, выбор опрашиваемых был несколько странным, поскольку ответы на некоторые вопросы не выдерживают никакой критики. Например, "скорее плохое" отношение к РПЦ имеет 1%, а не доверяют ей 3% религиозной элиты (94). Или то, что баптисты должны иметь привилегии, ответили 4% (100). Только 81%, а не 100% согласились с тем, что "есть абсолютные критерии добра и зла" (84); только 97%, а не 100% ответили, что "употребление наркотиков никогда не допустимо"; только 90% ответили о недопустимости внебрачного секса, 91% ≈ гомосексуализма, 91% ≈ проституции, 93% ≈ абортов, 97% ≈ эвтаназии, 99% ≈ самоубийства (85). Наличие среди духовенства тех, кто имел другое мнение, на наш взгляд, не мыслимо. Это бросает тень вообще на репрезентативность опроса.
Итак, что же свойственно этой группе?
"Элита РПЦ в основном ≈ люди специфической традиции и субкультуры, в советское время очень изолированной и живущей своим замкнутым миром и его интересами" (82). Такое умозаключение (о замкнутом мире) делается только из-за того, что большинство родителей опрашиваемых были религиозны (84% матерей и 63% отцов). Что имеют в виду авторы под "замкнутым миром" ≈ сталинско-хрущевские лагеря и ссылки или что-то иное ≈ здесь не поясняется, но из дальнейшего контекста становится понятным, что это качество для наших исследователей является признаком отрицательным.
"Церковь всегда стремилась... сохранить общую позицию отстраненности от мирских проблем и одновременно лояльности к "власть предержащим". Поэтому любые политические взгляды, выходящие за пределы этой общей лояльности, могли быть препятствием церковной карьере" (87). Когда ≈ всегда? До революции? В 1940 году, когда на территории России осталось несколько сотен действующих храмов, то есть в 300 раз меньше, чем двумя десятилетиями раньше? Или имеется в виду современная история? Но если так, то опровергать это недоброжелательное воззрение не будем ≈ бесполезно ≈ сошлемся лишь на принятую на последнем Архиерейском соборе (август 2000 года) "Основ социальной концепции Русской Православной Церкви", в которой много страниц уделено и проблемам "отстраненности" и "лояльности".
В другом месте объяснение, почему большое количество представителей "религиозной элиты" на вопрос типа "Доверяете ли Вы политическим партиям" ответили "Не знаю", вылилось в следующую инвективу: "Такое положение (речь идет о зависимости Церкви от КГБ в недавнем прошлом ≈ В.В.) не могло не порождать в элите РПЦ страха на только выражать, но даже и иметь свою индивидуальную точку зрения (если имеешь, можешь проговориться), ставшего уже привычным и иррациональным... Но, очевидно, страх слишком глубок, он вошел уже в плоть и кровь людей, достигших вершин иерархической лестницы тщательным избежанием каких-либо индивидуальных позиций, и даже при анонимном опросе и при ответах на самые "невинные" вопросы эти люди "на всякий случай" склонны отвечать: "Не знаю" (87-88). Хочется спросить авторов, делающих такие смелые обобщения: а бывшие члены партии, социологи, преподаватели, журналисты, военные, чиновники ≈ у них страх не вошел в плоть и кровь? И почему вопросы о доверии к политическим партиям, к ООН, правительству и т. д. не могут подразумевать естественного ответа "не знаю"? Разве те, кто так ответил, не выявляют разумность: ведь партии бывают и "правые", и "левые", и ЛДПР, и СПС, и ампиловцы, и яблочники и всем сразу доверять или наоборот ≈ не доверять, как требуют того социологи, было бы большим легкомыслием и безответственностью? Решения ООН тоже могут быть разными ≈ ими бывали недовольны не только Садам Хусейн и Слободан Милошевич, но и израильский премьер, и американский президент. А разве можно было доверять российскому правительству в 1999 году, когда оно менялось каждые три месяца?
Нетерпимость православного духовенства авторы показывают через опрос об отношении к представителям других религий. Причем вопросы лукаво ставятся не об отношении к иеговизму, кришнаизму, иудаизму, а к иеговистам, кришнаитам, евреям вперемежку, например, с вопросом об отношении к Русской Зарубежной церкви ≈ с тем, чтобы подловить опрашиваемых и в нужный момент припомнить им эту разницу в суффиксах (95). Ответы, тем не менее, поставили в тупик профессоров: они не смогли объяснить, почему отношение к мусульманам и к евреям намного лучше, чем к иеговистам и кришнаитам. Попытка объяснить это боязнью конкуренции полностью разбивается о факты. Приходится придумывать совсем экзотическую теорию: "Наиболее нелюбимые религии ≈ это религии, ведущие наиболее активную пропаганду среди русских" (97). Но самую большую активность в России демонстрируют католики, откровенно занимающиеся прозелитизмом, тем не менее, к ним отношение "элиты РПЦ" более лояльное (12% нетерпимы к ним), чем к другим ≈ примерно такое же, как к мусульманам (10%). А то, что православному духовенству постоянно приходится заниматься реабилитацией людей, искалечивших свою душу участием в тоталитарных сектах, авторами совсем не учитывается.
Кстати, не менее экзотическое объяснение мы читаем здесь в связи с нетерпимым отношением некоторого числа опрошенных (24%) к иудаизму: "Евреи воспринимаются как сила, которая всегда боролась и борется против монополии национальной церкви, как ⌠передовой отряд открытого общества" (97). Думаем, с такой почти провокационной интерпретацией не согласятся не только подавляющее количество православных верующих, но и сами иудеи, которым приписывается, таким образом, ни много ни мало, как борьба с Православием. Мысль о евреях как "передовом отряде" общества имеет у К. Каариайнена и Д. Фурмана не менее провокационное продолжение: "Как антисемитизм в российском (и шире ≈ европейском) контексте не отделим от "антизападничества", "антимодернизма", так хорошее отношение к евреям ≈ символ западнической ориентации, ориентации на "открытое общество" (99). Как видим, небольшими подменами социологи пытаются навязать не подтвержденное фактами представление о том, что, например, антимодернизм неотделим от антисемитизма.
Религиозной элите оказалась присуща, кроме прочего, высокая оценка качеств русских: 31% считает, что русские ≈ честные, 35% ≈ трудолюбивые, 44% ≈ религиозные. Такая оптимистическая оценка русских не нравится авторам. Особенно им не по нраву оказался ответ относительно религиозности русских: "Совершенно очевидно, что высокая религиозность русских для элиты РПЦ ≈ предмет веры, ибо никакими эмпирическими измерениями религиозности, да и историческим опытом, это не подтверждается" (104). Однако сама эта книга является опровержением недоумения профессоров: именно они, а никто другой, выявили, что 82% населения считают себя православными (16), так или иначе молятся Богу 52% русских (22). Разве это не "эмпирические измерения религиозности"? Но когда находишься в плену предвзятости, никакие факты не смогут опровергнуть заранее задуманный результат исследования.
Невинные, на первый взгляд, ответы, основанные на опыте общения православного духовенства с прихожанами, о их качествах дал повод К. Каариайнену и Д. Фурману скатиться до инсинуаций: "Здесь мы опять-таки видим, что собственно религия для элиты РПЦ является как бы компонентом национально-консервативной идеологии и предметом веры для нее является скорее эта идеология" (104). Такая резкость в обсуждении качеств русских людей особенно удивительна, поскольку от финского исследователя можно было ожидать более деликатного отношения к народу-соседу.
Последующий анализ ответов "элиты РПЦ" подчинен главной идеи авторов ≈ всячески доказать ущербность православного духовенства. Это подтверждают, по мысли исследователей, другие опросы: например, 56% религиозной элиты (это больше, чем другие группы) считает, что "Россия должна играть ту же роль в мире, как и США", а 28% считает, что "Развал СССР был неизбежен" (это меньше, чем другие группы) (105). Именно эти ответы подтверждают вывод авторов, что по "великодержавным утверждениям" элита РПЦ находится на первом месте и что "самые имперские настроения" принадлежат "православной верхушке". В социально-экономических вопросах "элита РПЦ" "наиболее социалистична" (112)
И, наконец, окончательный вывод, похожий на политический приговор или донос общественному мнению: "Имплицитный идеал общественного устройства элиты РПЦ, это, очевидно, идеал старой самодержавной и православной России или же не такой уж далекий от него идеал советской России, в которой место коммунистической идеологии занимает традиционалистская православно-националистическая идеология" (113-114).
Оценки и интерпретации К. Каариайнена и Д. Фурмана, как мы видели, далеки от научного подхода и насквозь пронизаны предвзятым идеологическим наполнением. Однако эклектичность позиции свойственна не только, как показывают социологические опросы, российскому населению, но и авторам-профессорам, которые лихо совместили старые проверенные советские методы подтасовок и атеистической демагогии с новой идеологией разнузданного либерализма, оборачивающегося нетерпимостью к инакомыслию.
Аналитическая служба Единого Отечества//СПГ